Я жил в Остине, штат Техас, и рос в тени одного очень влиятельного мужчины, в то время как ко мне начало приходить осознание того, что я болен.
Этим мужчиной был Дасти Роудс, «Американская мечта» – мой отец. Знал ли я тогда о том, насколько он огромная звезда? Нет. Все, что я тогда знал – лишь то, что отца постоянно нет дома. Большую часть времени мы с матерью и сестрой Кристин вынуждены были справляться со всем самостоятельно. Помню, мне было лет пять-шесть, я видел, как отец возвращается домой после очередной долгой поездки. Я вел себя как обычный ребенок: как только отец входил в дом, мне сразу же хотелось побежать в его объятия. Но он был слишком уставшим, а его тело воспринимало такие нежности слишком болезненно.
В то время рестлеры были в постоянных разъездах, они не появлялись дома месяцами. Отец мог провести две-три недели в одном месте, затем буквально на день вернуться домой, а после этого уехать в Японию на месяц или даже больше. Мы могли проводить время вместе, когда он брал нас с собой, но времени постоянно не хватало из-за его напряженного графика. Мой отец был невероятно умен и обладал природной харизмой. В детстве я не мог полностью осознать, насколько он был хорош в своем деле, да и это меня не волновало. Тогда я просто хотел проводить с ним как можно больше времени. В его лице я видел настоящего героя.
Однажды он ушел навсегда.
Мои родители развелись примерно в то время, когда я поступил в частную христианскую школу в Остине. У меня не было возможности познакомиться с ним так близко, как мне хотелось бы. Когда родители развелись, мне было всего семь. Помню, что целыми часами плакал в те дни, недели и месяцы после его ухода. Хотя он редко бывал дома и до развода, я всегда знал, что он обязательно вернется – в своих фирменных ковбойских сапогах и шляпе. А затем внезапное осознание, что он больше не вернется, никогда. Он ушел навсегда. Тогда его жизнь неслась с огромной скоростью, а время, проведенное дома с семьей, казалось самой медленной ее частью.
Согласно открытым источникам, Дасти Роудс развелся с первой женой Сандрой в 1975м году (IMDB указывает даже дату — 27 марта). Дастину, который родился, согласно тем же открытым источникам, 11 апреля 1969 года, на момент развода было пять лет (без двух недель шесть). Возможно, кто-то путает или же кто-то плохо помнит. Ну и «открытые источники» — они всегда такие открытые — прим.ред.
По мере того, как он добивался все больших успехов в своей карьере, его влияние становилось все значительнее, и я испытывал очень неоднозначные чувства. Не знаю, хотел ли я когда-нибудь чего-то так же сильно, как возможности покинуть Остин и жить с ним. За следующие восемь лет моя мать трижды выходила замуж. Как и все люди, она принимала неправильные решения. Первые два мужа жестоко обращались с ней. Мы с Кристин прятались в коридоре рядом с гостиной. Я был слишком мал, чтобы как-то ответить обидчикам. Мы просто сидели, упираясь спиной в стену, и слушали, как в соседней комнате происходит насилие. Ни один ребенок не должен переживать подобное. Мы видели, как один за другим в ее жизнь приходили мужчины, и каждый из них поступал так же.
Моя мать старалась защитить себя как могла. Поистине удивительно, но у нее оставались силы на заботу о нас, она всеми силами оберегала нас от такого же опыта. Но самое главное – она никогда ни на что не жаловалась. Она работала одновременно на трех работах, чтобы свести концы с концами. Она была замечательной матерью, но порой случаются ситуации, которые невозможно предотвратить. Все иногда принимают неправильные решения. Такова жизнь. Моя мать работала парикмахером; она работала сверхурочно, иногда даже в двух разных салонах. Когда она не была на работе в салоне, она занималась уборкой домов, в общем, делала все возможное ради того, чтобы мы могли комфортно жить.
Я уверен, что абьюзивные отношения, в которые вступала моя мать, повлияли на мое желание уехать, я постоянно был в слезах и просто не мог все это терпеть. Один акт насилия за другим. Я не знаю, как мы стали настолько дисфункциональными, что позволили стольким плохим людям войти в нашу жизнь. Вероятно, мы чем-то привлекали их, даже не осознавая чем именно. Возможно, моя мать чувствовала себя виноватой по поводу чего-то, и поэтому считала, что не заслуживает лучшего. Я помню, как однажды моя мать и ее новый супруг вернулись домой, и оба были в ярости друг на друга. Они кричали и ссорились. Она ударила его, и он толкнул ее в кабину грузовика. Она подошла и ударила его, и он схватил ее за руку, резко потянув назад и сломав безымянный палец. Обручальное кольцо упало с пальца на траву возле входа в дом. Мать зашла в дом в слезах. Ее палец очень неестественно изогнут. Я был ребенком и не знал что делать в такой ситуации. Как только он уехал, я вышел на улицу и провел четыре или пять часов в поисках обручального кольца. Наконец, около девяти-десяти часов вечера поиски увенчались успехом. Я вернулся в дом и отдал кольцо матери. Мне тогда было около восьми лет. Единственное, что я мог сделать, чтобы хоть как-то утешить свою мать, — найти это чертово кольцо.
Оглядываясь назад, кажется странным, что я пытался найти символ того разрушенного брака, ставшего причиной травмы моей матери. Я не знал, что еще можно было сделать или как помочь. Не знаю, был ли в курсе происходящего отец. Я даже не знаю интересовала ли его наша жизнь в принципе. Отец всегда исправно выплачивал алименты, но все-таки тогда он был еще очень молод, и не думаю, что ему было какое-то до нас дело. Его жизнь шла своим чередом, и в самую первую очередь он стремился добиться успеха в своем ремесле, что ему, безусловно, удалось.
Уже после развода, в те редкие дни, когда мой отец приезжал в город, мы с ним вместе ходили на рестлинг. Осознание насколько на самом деле популярен мой отец пришло ко мне только годам к десяти. Примерно тогда я начал смотреть Техасский World Class Championship Wrestling, где выступали братья вон Эрихи. «Современный воин» Керри вон Эрих, был дико популярен в то время. Не менее популярны были Великолепные Птицы. Я помню, как пошел в Колизеум в центре Остина, чтобы посмотреть выступление отца. Мне, наверное, было около девяти лет, и это был первый раз, когда я увидел его на ринге вживую – я возбужденно, с невероятным восторгом, бегал по залу. Я был очень взволнован, увидев своего отца и множество людей, неистово поддерживающих его, вокруг. Было очень здорово видеть, как бурно люди реагируют на моего отца. Я видел в этом отражение моих собственных чувств к нему.
После завершения шоу я подошел к рингу, взобрался на стойку и схватился за канаты. Именно в тот момент я услышал голос отца. Он находился за кулисами. Он выбежал в зал и начал кричать: «Никогда больше не залезай на этот чертов ринг!». Он был очень рассержен, и меня, маленького мальчика, это очень напугало. Он так сильно меня напугал, что до тех пор, пока я не начал тренировки, я больше ни разу не поднимался на ринг. До сих пор я не знаю, был ли он просто обеспокоен моей безопасностью, или не хотел, чтобы я прививал себе желание пойти по его стопам. Знаю только одно: я никогда не забуду этот момент. Я просто хотел быть с отцом. Казалось, что все эти люди, все фанаты на этой арене и в других городах, где он работал, видели его гораздо чаще, чем я. Он всегда хорошо к нам относился, но я хотел быть более важной частью его жизни. Прошло много лет, и моя дочь Дакота, вместе со своей мамой составляет мне компанию в дороге. Я всегда позволяю ей подниматься на ринг, и она очень любит веселиться вместе с Хантером и Эджем.
Со временем мы с сестрой почти перестали его видеть. Во время рождественских праздников, он брал нас с собой в Тампу. Летом мы могли остаться с ним на целый месяц. Но это были наши единственные встречи, и даже тогда он постоянно был занят. Изредка мы разговаривали с ним по телефону, но в остальное время он был где-то далеко. Когда мы все же встречались, время пролетало так быстро, что казалось, что не успели мы приехать, как нам уже пора возвращаться обратно. Во время рождественских праздников мы открывали подарки, и через пару дней снова отправлялись в аэропорт. Его никогда не было рядом. Но, с другой стороны, такой образ жизни был просто неизбежен в территориальные годы. Он требует гораздо больше усилий, чем могут себе представить большинство людей. Отец выполнял свои обязанности по отношению к нам: платил алименты, покупал нам подарки, старался быть хорошим родителем. Но это было скорее формальностью. Его жизнь была слишком насыщенной, и у него почти не оставалось времени на нас.
Я не знаю, почему отец выбрал именно этот путь, но его преимуществом всегда было то, что он умел заставить любого полюбить себя. Когда он воплощал это умение на ринге – это было восхитительно, от него невозможно было глаз оторвать. Как только я это понял, я захотел стать частью всего этого. Тогда я не осознавал того, что иногда жизнь совсем не такая уж и роскошная, что постоянные путешествия и физические нагрузки могут быть очень изнурительными. Дасти Роудс был моим отцом, и я восхищался им, как и любой фанат. Его карьера продолжала развиваться. Казалось, что он никогда не делает ничего плохо. У него все шло прекрасно, и я хотел иметь такую же жизнь. Я хотел испытать тот же опыт. В некотором смысле мы росли вместе, хотя и жили далеко друг от друга. Казалось, что чем старше я становился, тем более великим казался мой отец.
После второго года обучения в старшей школе Ланиер в Остине моя мать наконец согласилась позволить мне жить с отцом. Думаю, она решила: «Ладно, пусть сам узнает каково это». Я был игроком команды по американскому футболу в своей школе, у меня было много друзей. Но я все еще очень хотел находиться рядом с отцом.
К тому времени у него уже была новая семья; они жили в Шарлотт, штат Северная Каролина. Примерно в то же время я начал понемногу преуспевать как футболист. Однако идея заниматься футболом принадлежала, скорее, моему отцу, чем мне самому. В старшей школе Ист-Мекленбург я стал довольно хорошим защитником. Все знали кто мой отец. Ведь сын известного профессионального рестлера Джина Андерсона, Брэд, тоже учился в той же школе и также играл в футбол. Мы оба гораздо больше увлекались рестлингом, чем футболом или чем-либо еще (ну, не считая девушек, конечно же).
Перед началом предпоследнего сезона мы обрили головы на манер Дорожных Воинов. Каждый раз, когда выпадала возможность, мы с Брэдом занимались рестлингом на батуте. Мы старались организовать полноценное рестлинг-шоу. Моя девушка снимала на видео как я приезжал на отцовском «Мерседесе». На мне был его халат, кроме того у нас были реплики его чемпионских поясов. Мы тратили приличное количество времени, чтобы сделать все как можно более реалистичным. Мы даже включали свои «музыкальные темы», когда выходили к импровизированному рингу.
Мне нравилось играть в футбол, но все-таки рестлинг привлекал меня гораздо больше, это было связано с желанием быть рядом с отцом. Тот к моей навязчивой мании стать рестлером относился не очень хорошо. Вероятно, мне следовало принять спортивную стипендию, поступить в колледж и получить образование. Тогда у меня была бы опора на случай, если с рестлингом не сложится. Скорее всего, он думал так. Я же был ослеплен желанием быть частью его жизни. Мне даже в голову не приходило, что это очень тяжелая профессия. Все, что я понимал, — это то, что меня охватила «болезнь».
Переезд из Остина в Шарлотт для меня не был большой проблемой. Я был достаточно взрослым и занимался спортом, поэтому мне не составило труда адаптироваться в новой школе. Но это было не совсем то, чего я ожидал. Отец часто не был дома. Он – замечательный и любящий родитель, и мы оба изменились со временем. Однако в то время я хотел и нуждался в том, чтобы он был ко мне более заботлив. Когда я жил в Остине, я думал, что все будет именно так, как я себе представлял. Я ожидал больше времени, проведенного вместе с отцом, и больше возможностей для укрепления нашей связи. Вместо этого, он всегда казался угрюмым и недовольным, и сейчас я могу его понять. Он очень много работал как на ринге, так и за его пределами, особенно в Промоушне Джима Крокетта, который позже станет World Championship Wrestling. Он занимался одновременно и подбором рестлеров и продвижением себя, что означало, что всегда находились недовольные по тем или иным причинам. Некоторые были недовольны тем, что недостаточно много работали. Другие тем, что кто-то другой продвигался по карду выше, чем они. Ему приходилось нанимать и увольнять людей. Это было его работой. Он сталкивался с недовольством со стороны рестлеров, но не мог угодить всем, потому что тоже хотел быть большой звездой. Он был очень популярен в то время. Самое настоящее воплощение американской мечты – это Дасти Роудс. В те годы он действительно был одним из самых известных людей в профессиональном рестлинге. Он должен был быть одновременно креативным и жестоким, потому что знал как привлекать публику и зарабатывать деньги. Если кто-то не оправдывал ожиданий, то не задерживался надолго. Я уверен, что по пути он приобрел себе много недоброжелателей. Кроме огромных физических нагрузок, не менее утомительной была работа и по другую сторону бизнеса.
Я продолжал заниматься футболом, ведь отец хотел, чтобы я им занимался. К тому же я думал, что каждую неделю он будет приходить на меня посмотреть. Но на деле я почти никогда не видел его на трибунах. Когда мы все же встречались, он постоянно ругал меня за несделанные домашние задания, за то, что я приводил девушек, за оценки и прочее. Меня это разочаровывало, но со мной были мои близкие друзья, я чувствовал поддержку, хорошо проводил время и жизнь продолжалась.
Хоть я очень хотел заниматься рестлингом, я был совершенно не обучен его искусству. Последние два года старшей школы я в основном играл в футбол, изредка проводя «батутные» шоу вместе с Бредом. Я добивался определенных успехов. Несмотря на плохие оценки, мне предлагали множество стипендий, среди университетов, которые хотели меня принять, были Университет Теннесси, Университет Юты и Университет Луисвилла. Я выбрал Луисвилл, где спортивной программой руководил Ховард Шнелленбергер. Следующий шаг уже был предрешен, но все равно я чувствовал себя не в своей тарелке.
В то время профессиональные рестлеры очень серьезно относились к сохранению секретов индустрии. Это было своего рода религией. У меня было несколько боссов в самом начале карьеры, которые предупреждали нас всех, что если мы напьемся и с кем-нибудь повздорим, то в наших же интересах не ударить в грязь лицом и не проиграть в драке, иначе нас уволят. В то время, когда мой отец занимался рестлингом, если вы выступали против кого-то, вы не могли появляться вместе с этим человеком на вечеринках. Вы приезжали на разных машинах и держались на расстоянии друг от друга, сохраняя кейфеб. Однако всегда находились такие, кто считал, будто знает больше всех. Я слышал от одноклассников: «Рестлинг – это фальшивка. Твой папаша занимается клоунадой, там все не по-настоящему». Мне всегда было неприятно такое слышать, и меня до сих пор коробит от слова «фальшивка». Мне очень не нравится, когда кто-то называет то, чем мы занимаемся, фальшивкой. За свою карьеру я надрал немало задниц таким умникам. Мой отец всегда держал все в секрете. В индустрии в то время говорили на своем секретном языке, который назывался «карни». Мои родители, а позже и моя мачеха обсуждали различные аспекты профессии именно на этом языке. Понимать его могли только они сами и другие рестлеры. Таким был подход к защите индустрии. Их отношение было настолько серьезным, что сегодня такое даже трудно себе представить. Со временем я научился понимать этот язык и даже говорить на нем. Ныне это забытое искусство.
В наше время собственную вариацию «карни» используют реперы. Я до сих пор использую этот язык в общении с некоторыми ветеранами, просто потому что мне это нравится, хотя я и не знаю доскональной истории его появления. Когда я общаюсь с более молодыми ребятами, они постоянно спрашивают: «Что ты только что сказал?» Думаю, молодое поколение должно знать о карни, потому что это важная часть истории нашей профессии. Мы росли, используя этот язык как способ общения на ринге и за его пределами. Это было своего рода секретное общество, где все следовали правилам. Было здорово. В те времена некоторые промоутеры, поймав вас на поездке вместе с заклятым экранным врагом, могли тут же вас уволить. Я всегда был осторожен и чтил кейфеб, это было самое настоящее искусство. Если я ехал с кем-то, с кем работал в ту ночь, я выходил из машины вдали от арены, чтобы не попадаться на глаза фанатам. Мы относились к этому очень серьезно. В начале 90-х, когда у меня была программа со Стивом Остином, мы всеми силами старались избегать публичных появлений вместе. Современные рестлеры могут просто спокойно пойти и вместе выпить пива, не задумываясь о том, что кто-то может их увидеть.
До сих пор я не совсем понимаю, почему мой отец был категорически против того, чтобы я занимался профессиональным рестлингом. Очевидно, он осознавал, насколько тяжелый труд быть рестлером, и очевидно, что он желал своему сыну всего лучшего. Думаю, именно поэтому он так настаивал на том, чтобы я занимался футболом. Но я не хотел заниматься ничем другим кроме рестлинга. В середине последнего года обучения в старшей школе отец вернулся в Даллас. Мой младший брат Коди был еще совсем маленьким, когда они уехали. Поэтому я остался и закончил школу, а затем собрал вещи и поехал в Даллас.
К тому времени отец знал, что я не собираюсь поступать в колледж, чтобы играть в футбол. Однажды он позвонил мне и сказал: «Забери меня в аэропорту в Далласе. Нам надо поговорить». От аэропорта до нашего нового дома ехать было примерно 45 минут. Он сел в мою машину и задвинул целую лекцию длительностью в академический час. Он не только обучил меня особенностями работы на ринге, но и рассказал о бизнесе вне ринга и за пределами арен. Я охотно впитывал всю новую информацию. Я, вероятно, уже тогда понимал, что результаты матчей определены заранее, но он мне рассказал про сторителлинг, про то, как правильно продвинуть сюжет во время матча. Я помню насколько был поражен его деловым чутьем и креативностью. Он понимал все нюансы. Также он рассказал мне о некоторых секретных выражениях на карни, которые использовали рестлеры.
— Завтра вечером поедешь в Амарилло, — сказал он. – Тебе надо будет сходить в магазин спорт-товаров и купить судейскую футболку и черные брюки. Отсудишь два матча.
Был 1988 год, мне было девятнадцать лет. Я сделал все так, как просил отец: сначала заехал в магазин, а затем проехал 560 км до Амарилло на своем старом красном джипе марки Comanche. Все остальные, включая отца, летали на частных самолетах. Отец хотел, чтобы я научился ценить то, что имею. Он преподавал мне урок – чтобы чего-то добиться, необходимо усердно работать. Это был первый и единственный раз в моей рестлинг-карьере, когда отец дал мне совет. Я выполнил все, что он мне сказал.
Во время второго матча, который я судил, брюки предательски разошлись по всей длине спереди и сзади, как только я опустился для отсчета до трех. Под брюками ничего не было. Я поднял руки Рок-н-Ролл Экспресса, пока еще ничего не подозревая, в то время как все уже любовались моими интимными частями. Парни наблюдали за происходящим из закулисья. Мне казалось, что я довольно неплохо справился. Затем я увидел старшего рефери Томми Янга, который пялился на мои достоинства. Я подумал: «Боже мой». Я ретировался с ринга, и к моменту, как я оказался за кулисами, все уже лежали на полу, хватаясь за животы от смеха. Так и началась моя карьера рефери. До того вечера я даже ни разу не выходил на ринг.
В ту ночь я отвез отца в аэропорт, чтобы он мог вернуться в Даллас. Он дал мне немного денег на бензин, и я проехал 600 км обратно домой.
В тот вечер я заработал 20 долларов.
